Чужая мудрость / Quotes
«. Мартын был из тeх людей, для которых хорошая книжка перед сном — драгоцeнное блаженство. Такой человeк, вспомнив случайно днем, среди обычных своих дeл, что на ночном столикe, в полной сохранности, ждет книга, — чувствует прилив неизъяснимого счастья.» (Владимир Набоков, «Подвиг»)
Tuesday, September 27, 2011
Храни меня, мой талисман. Пушкин и Воронцова/ Pushkin and Elizaveta (Elise) Vorontsova
Скучая суетным прозванием поэта,
Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал
Жужжанью дальному упреков и похвал.
Могли ль меня молвы тревожить приговоры,
Когда, склонив ко мне томительные взоры
И руку на главу мне тихо наложив,
Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?
Другую, как меня, скажи, любить не будешь?
Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?
Июль 1823-го — август 1824-го — одесский период Пушкина. Столица Новороссии бурно развивалась, культурная жизнь кипела, город был полон русскими и иностранными чиновниками, купцами, военными. Новые картины окружали Пушкина, талант его расцвел, жизненные силы переполняли его.
А.С. Пушкин познакомился с Е. К. Воронцовой (1792 — 1880) в Одессе в сентябре 1823 года.
Воспитывали Елизавету в исключительной строгости, до двадцати семи лет прожила она в деревне и лишь в 1819 году впервые отправилась в свое первое путешествие за границу, во время которого познакомилась в Париже с графом Воронцовым и вышла за него замуж. Вокруг Воронцовых сложился блестящий двор польской и русской аристократии. Графиня Елизавета Ксаверьевна любила веселье. Она сама и ее ближайшая подруга Шуазель участвовали в любительских спектаклях, организовывали самые утонченные балы в городе, Элиза, как многие ее называли, была прекрасной музыкантшей. Граф, а впоследствии князь Воронцов, человек государственного ума и несколько тщеславный, широких взглядов англоман, собирал свое общество, в котором обсуждались дела государственные, политические и придворные, и уж во всяком случае не читали стихов. «Как все люди с практическим умом, граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность самого Байрона ему казалась ничтожной, а русский стихотворец в глазах стоял едва ли выше лапландского». Поначалу он очень ласково принимал Пушкина, позволял ему пользоваться своей ценнейшей библиотекой, хранившимися в ней архивами (в частности, А.Н. Радищева), любезно предоставлял ему возможность знакомиться с новинками книжными, поступавшими в Одессу едва ли не раньше, чем в Петербург.
Поэт был глубоко увлечен Воронцовой, посвятил ей ряд стихотворений. В рукописях А.С. Пушкина сохранилось более 30 рисунков с ее изображением. Ф. Ф. Вигель так описывает характер и наружность Е.К. Воронцовой:
«Ей было уже за тридцать лет, а она имела все право казаться молоденькою. Со врожденным легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал. Молода она была душой, молода и наружностью. В ней не было того, что называется красотою; но быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, которой подобной я не видел, казалось, так и призывает поцелуй».
Воронцов раздражен против Пушкина. Еще в марте 1824 года он начал атаку против поэта: «Что же до Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели. » Пишет письма ко двору: «Собственные интересы молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят скорее от ума, чем от сердца, заставляют меня желать его удаления из Одессы». Дальше больше: «Я писал гр. Нессельроде, чтобы меня избавили от Пушкина», «надеюсь, что меня от него избавят», «. я повторяю мою просьбу — избавьте меня от Пушкина», «нужно, чтоб его от нас взяли», и наконец в мае он предписывает отправиться поэту на саранчу, как раз перед его днем рождения. Пушкин раздражен и рассержен «непристойным неуважением к нему»: «Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу англичанину», появляется одна из самых злых его эпиграмм: «Полумилорд, полукупец. »
«После известной его эпиграммы на ее мужа (в которой потом сам он раскаивался), конечно, обращались с ним очень сухо. Перед каждым обедом, к которому собиралось по несколько человек, княгиня-хозяйка обходила гостей и говорила каждому что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: «Что нынче дают в театре?» Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце (что он делывал, особливо, когда отпускал остроты), с улыбкою сказал: «Верная супруга», графиня!» Та отвернулась и воскликнула: «Какая наглость!»
Кораблю
Морей красавец окрыленный!
Тебя зову — плыви, плыви
И сохрани залог бесценный
Мольбам, надеждам и любви.
Ты, ветер, утренним дыханьем
Счастливый парус напрягай,
Волны незапным колыханьем
Ее груди не утомляй.
1824
14 июня Воронцова в блестящем обществе отправилась на яхте из Одессы в Крым, в Гурзуф. Стихи были написаны в связи с этой поездкой. Еще зимой Пушкин надеялся отбыть с ними вместе, но теперь на приглашение рассчитывать не приходилось.
Но Воронцова возвратилась раньше времени, 24 июля, — вместо предполагавшихся двух месяцев она провела в Крыму полтора, оставив гостей с мужем.
Дача Рено, где жили летом Воронцовы, рядом с домом князей Вяземских, стояла на высоком берегу моря, на обрыве. С него сбегала крутая тропинка к морю. Каменистый берег, пещеры, гроты. Графиня любила гулять вдоль берега моря, чтобы брызги от разбивающихся волн обдавали лицо, чтобы подол платья и легкие туфли слегка намокли.
Подробности отношений с графиней Воронцовой Пушкин тщательно скрывал, уничтожил письма.
Ответное чувство графини к Пушкину следует отнести на июнь-июль 1824 года, когда он сделал княгиню Веру Вяземскую (жена друга Пушкина Петра Вяземского) поверенною в своих сердечных делах. «Я даю твои письма Пушкину, который всегда смеется, как сумасшедший. Я начинаю дружески любить его. Думаю, что он добр, но ум его ожесточен несчастиями; он мне выказывает дружбу, которая меня чрезвычайно трогает. Он доверчиво говорит со мною о своих неприятностях, равно как и о своих увлечениях. » (Из письма кн. Вяземской мужу из Одессы.)
Из письма Веры Федоровны Вяземской мужу, 1 августа 1824 года:
«Приходится начать письмо с того, что меня занимает сейчас более всего, — со ссылки и отъезда Пушкина, которого я сейчас проводила до верха моей огромной горы, нежно поцеловала и о котором я плакала, как о брате, потому что последние недели мы были с ним совсем как брат с сестрой. Я была единственной поверенной его огорчений и свидетелем его слабости, так как он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нем за последние дни. Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьезно лишь с его стороны».
из дневников Пушкина
5 сентября 1824
Une lettre de Elise Woronzoff. (Письмо Элизы Воронцовой. (франц.))
[Эта запись касается получения письма от Е. К. Воронцовой из Одессы, не сохранившегося. Сестра поэта Ольга Сергеевна Павлищева свидетельствует, что, получая письма из Одессы с такой же печатью, какая имелась у него на перстне, Пушкин запирался в своей комнате и никого не принимал.]
В заветном золоте хранит ее черты
И письма тайные, награды долгой муки,
Но в тихие часы томительной разлуки
Ничто, ничто моих не радует очей,
И ни единый дар возлюбленной моей,
Святой залог любви, утеха грусти нежной —
Не лечит ран любви безумной, безнадежной.
1824
Сожженное письмо
Как долго медлил я, как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои.
Но полно, час настал: гори, письмо любви.
Готов я; ничему душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное листы твои приемлет.
Минуту. вспыхнули. пылают. легкий дым,
Виясь, теряется с молением моим.
Уж перстня верного утратя впечатленье,
Растопленный сургуч кипит. О провиденье!
Свершилось! Темные свернулися листы;
На легком пепле их заветные черты
Белеют. Грудь моя стеснилась. Пепел милый,
Отрада бедная в судьбе моей унылой,
Останься век со мной на горестной груди.
1825
В стихотворении упомянут перстень.
Многие исследователи жизни А. С. Пушкина знают, что именно графиней Елизаветой Воронцовой поэту был подарен знаменитый перстень, который, во-первых, был парным (второй остался у нее), а, во-вторых, — и это знают немногие исследователи — перстни были изготовлены в Крыму, вернее, в Джуфт-Кале караимскими ювелирами.
Там, где море вечно плещет
На пустынные скалы,
Где луна теплее блещет
В сладкий час вечерней мглы,
Где, в гаремах наслаждаясь,
Дни проводит мусульман,
Там волшебница, ласкаясь,
Мне вручила талисман.
.
Милый друг! от преступленья,
От сердечных новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой талисман!
Ноябрь 1827
Перстнем Пушкин очень дорожил, никогда не расставался с ним.
Уже после дуэли умирающий поэт завещал его Владимиру Жуковскому, своему другу и «побежденному учителю». После смерти Жуковского его сын Павел передал перстень как драгоценную реликвию писателю Ивану Тургеневу, который в свою очередь завещал, чтобы после его смерти перстень передали самому Льву Толстому, и просил, чтобы тот, в свою очередь, завещал его достойному продолжателю пушкинских традиций в литературе.
Но после смерти И. Тургенева Полина Виардо отослала перстень в Пушкинский музей Александровского лицея, где он и хранился. Весной 1917 года среди других ценных реликвий этого музея перстень был украден. На этом его история прерывается. Вполне возможно, что он все же не переплавлен как «лом драгметаллов» большевиками, и след караимского перстня еще может быть найден. Ведь едва ли существовала третья (перстень был парный) копия этого редчайшего и драгоценного не столько стоимостью металла, а именно своей историей, ювелирного изделия.
В музее остались лишь футляр, слепок камня и его оттиск на сургуче и воске. Этого, очевидно, достаточно, чтобы идентифицировать находку, если человечеству выпадет возможность снова увидеть эту реликвию. Кроме того, существует описание перстня одним из посетителей пушкинской выставки 1899 года в Санкт-Петербурге: «Этот перстень — большое золотое кольцо витой формы с крупным камнем красноватого цвета и резной восточной надписью. Такие камни со стихами Корана или же мусульманской молитвой еще и сейчас часто встречаются на Востоке…»
К этому перстню обращается поэт в стихотворении «Храни меня, мой талисман».
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи,
Храни меня, мой талисман.
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило.
Оно сокрылось, изменило.
Храни меня, мой талисман.
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда: спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
1825
Перед отъездом Пушкина из Одессы в Михайловское графиня Воронцова подарила ему на память свой портрет в золотом медальоне и упомянутый перстень-талисман — золотое кольцо с восьмигранным сердоликом и выгравированной на нем надписью. Такой же перстень остался у графини, им Елизавета Ксаверьевна запечатывала письма к Пушкину в Михайловское, велев их тотчас же сжигать.
В 1888 году надпись на перстне была прочитана исследователем Д. Хвольсоном (известный русский востоковед, доктор философии, профессор восточных языков Санкт-Петербургского университета, автор научного перевода Библии на русский язык), определившим, что надпись сделана именно караимским курсивом и в сокращенном виде значит дословно следующее: «Симха, сын святого старца Иосифа, пусть будет благословенной его память». По мнению Хвольсона, а также Шишмана, именно текст (традиционное для Крыма караимское употребление слова «старец», особенности написания литер и шрифт) дает основание безошибочно определить время и место изготовления перстня — конец XVIII — начало XIX столетия, Крым, Джуфт-Кале. Крым тогда входил в состав Новороссийского края. Генерал-губернатор его с 1823 года Михаил Воронцов имел на полуострове свои владения. Чета Воронцовых, как известно, были в хороших отношениях с караимами, а именно от них графиня и получила в подарок (или как плату за услуги) эти перстни.
Дальнейшая судьба перстня Пушкина хорошо известна, а перстня самой Воронцовой не известна совсем.
* * *
И голос лиры вдохновенной,
И слезы девы воспаленной,
И трепет ревности моей,
И славы блеск, и мрак изгнанья,
И светлых мыслей красота,
И мщенье, бурная мечта
Ожесточенного страданья.
1825
* * *
Ненастный день потух; ненастной ночи мгла
По небу стелется одеждою свинцовой;
Как привидение, за рощею сосновой
Луна туманная взошла.
Всё мрачную тоску на душу мне наводит.
Далеко, там, луна в сиянии восходит;
Там воздух напоен вечерней теплотой;
Там море движется роскошной пеленой
Под голубыми небесами.
Вот время: по горе теперь идет она
К брегам, потопленным шумящими волнами;
Там, под заветными скалами,
Теперь она сидит печальна и одна.
Одна. Никто пред ней не плачет, не тоскует;
Никто ее колен в забвенье не целует;
Одна. ничьим устам она не предает
Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Никто ее любви небесной не достоин.
Не правда ль: ты одна. ты плачешь. я спокоен;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но если . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
1824
Болдинской осенью 1830 года, готовясь начать семейную жизнь, поэт попрощался и с Е. К. Воронцовой.
Для издания 1832 года поэт обозначил это стихотворение буквами «К Е. W.»:
Бегут меняясь наши лета,
Меняя все, меняя нас,
Уж ты для своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.
Прими же, дальная подруга,
Прощанье сердца моего,
Как овдовевшая супруга,
Как друг, обнявший молча друга
Пред заточением его.
1830, 5 октября
Через много лет Пушкин, будучи уже женатым человеком, получит от княгини письмо делового свойства. Сердце его забьется. Былые чувства всколыхнутся в нем, и он ответит ей сдержанным, но нежным письмом:
«Осмелюсь ли я, графиня, сказать Вам о том мгновении счастья, которое я испытал, получив Ваше письмо, при одной мысли, что Вы не совсем забыли самого преданного из Ваших рабов?
Честь имею быть с глубочайшим почтением, милостивая государыня, вашим нижайшим и покорнейшим слугой.
Александр Пушкин
5 марта 1834
Петербург.»
Светлейший князь Воронцов был похоронен в Спасо-Преображенском кафедральном соборе Одессы «в знак признания их заслуг перед Одессой, ввиду благочестивого образа жизни и многочисленных дел милосердия».
Когда Елисавета Ксаверьевна скончалась, её тело было захоронено рядом с прахом мужа.
В 1936 году советская власть приняла решение об уничтожении собора — его снесли. Перед взрывом останки четы Воронцовых были извлечены из саркофага рабочими в присутствии милиционеров. Могилы были разграблены — из гроба Е. К. Воронцовой украдены украшения, которые были на покойнице и шитое золотом одеяние. Остались только скелеты, которые были перевезены на кладбище, расположенное в районе Одессы Красной Слободке. Там их выбросили у кладбищенского забора. Только благодаря стараниями простых одесситов останки были подобающе захоронены на территории кладбища.
В 2005 году городские власти Одессы приняли решение о перезахоронении праха супругов Воронцовых в нижнем храме возрожденного Спасо-Преображенского собора, под тем местом, где саркофаг с прахом Воронцовых располагался в верхнем храме. Церемония перезахоронения состоялась 10 ноября 2005 года.
Источник